Все описанное выше не плод моей фантазии, а та самая холодная война, которая велась между либералом Высоцким и его оппонентами из державного стана. Та самая война, про которую забывают рассказать высоцковеды, дабы выставить советскую систему несправедливой душительницей свобод и лично Высоцкого. На самом деле это было не удушение в чистом виде, а борьба нанайских мальчиков – имитация удушения, поскольку те же державники в ходе углубляющейся разрядки не имели реальной возможности решительно ограничить барда и его сподвижников. Был случай, когда сусловский аппарат захотел выслать Высоцкого из СССР (после его песен в «Мистере Мак-Кинли»: дескать, ты посылаешь к черту нас, мы отвечаем тебе тем же), но Андропов лично поговорил с Брежневым, и вопрос об изгнании Высоцкого из страны больше не поднимался. Поэтому единственное, что могли сделать державники с бардом – фильтровать его песни и периодически ловить за руку на «левых» концертах. Вот почему «Скованные цепями» в фильм «Единственная дорога» вошли, а вот «Горное эхо» – нет. В этой песне тоже все было прозрачно. В некой стране (понятно в какой) «жило-поживало веселое горное эхо». Однако нашлись злые силы, которые сначала всю ночь потешались над эхом («эхо связали и в рот ему всунули кляп»), а потом и вовсе расстреляли невинное эхо, после чего «брызнули слезы, как камни из раненых скал». То есть в СССР треклятые коммунисты так боятся свободы слова, что даже горное эхо расстреливают.
ИМЕЛ ЛИ право Высоцкий сочинять подобные песни? Сколько угодно. Однако и власть была вольна их запрещать – не враг же она себе. Но то же «Горное эхо», не попав на экран, исполнялось Высоцким в его концертах: например, в Париже на празднике газеты ФКП «Юманите» в октябре 77-го. Причем барда (как и других интеллигентов из числа либеральных) советские власти выпустили туда, чтобы поддержать просоветские силы в ФКП перед предстоящими в марте следующего года выборами во Франции. Исполнявший «Горное эхо» Высоцкий должен был показать французам, что КПСС – вполне демократичная партия, которая не «расстреливает» свое «горное эхо», а посылает его в Парижы. Поэтому, будь современное высоцковедение честным, оно должно было объяснять почтенной публике, за что именно Советская власть и каким образом «гнобила» Высоцкого, а за что его привечала. Но оно этого не делает, двигаясь лишь в одном фарватере – антисоветском. То есть форменное лукавство и обман достопочтенной публики.
Впрочем, и сам бард тоже много постарался в этом направлении, играя в лукавые игры с властями предержащими. Одной рукой он писал песни с призывом «Кромсать все, что ваше, проклинать!», а другой – строчил письма министру культуры СССР П.Демичеву, уговаривая его официально узаконить его творчество. Хотя Демичев лично отслеживал все песни Высоцкого, знал их наизусть и даже заказывал из Франции его пластинки, дабы полностью быть в курсе относительно творчества певца.
В своем письме Демичеву Высоцкий писал: «…Вы, вероятно, знаете, что в стране проще отыскать магнитофон, на котором звучат мои песни, чем тот, на котором их нет. Девять лет я прошу об одном: дать мне возможность живого общения со зрителями, отобрать песни для концерта, согласовать программу.
Почему я поставлен в положение, при котором мое граждански-ответственное творчество поставлено в род самодеятельности? Я отвечаю за свое творчество перед страной, которая слушает мои песни, несмотря на то что их не пропагандируют ни радио, ни телевидение, ни концертные организации.
Я хочу поставить свой талант на службу пропаганде идей нашего общества, имея такую популярность. Странно, что об этом забочусь я один... Я хочу только одного – быть поэтом и артистом для народа, который я люблю, для людей, чью боль и радость я, кажется, в состоянии выразить, в согласии с идеями, которые организуют наше общество...»
Сей документ по сути был образцом двоемыслия: ведь Высоцкий прекрасно был осведомлен о том, что наверху знают о том, что большинство его песен содержат в себе неугодный властям подтекст, в том числе и политический. Не дураки сидели в высоких кабинетах, поэтому понимали, о чем пелось в таких песнях, как: «Переворот в мозгах из края в край...» (про «советский ад»), «Честь шахматной короны» (в ней Фишер сражался со жлобской Советской властью), «Баллада о гипсе» (в ней Высоцкий обвинял ту же власть-самосвал в том, что она раздробила его на кусочки и заковала в гипс), «Жертва телевидения» (в ней продержавное советское ТВ объявлялось «глупым ящиком для идиота»), «Песня автозавистника» (в ней воздавалась хвала частному собственнику и высмеивался советский жлоб, восстававший против частника), «Чужая колея» (под этой «колеей» понималось официальное советское искусство, в котором таким артистам, как Высоцкий, было неуютно) и т.д., и т.п. Зачем Высоцкому нужно было «ломать дурочку» в ситуации, когда обе стороны все прекрасно видели, непонятно.
Вообще интересно поразмышлять, как он себе представлял сам процесс отбора песен для «официально узаконенных концертов». Что, туда вошли бы исключительно безобидные песни вроде альпинистских или кое-что из военных, а все остальные остались бы за бортом, поскольку все понимающая власть наверняка бы их не залитовала (то есть запретила бы включать в концертные программы)? И куда бы он их дел? Стал бы исполнять на квартирных концертах, которые потом тиражировались бы по всей стране на магнитофонных лентах? То есть опять двойная жизнь? Но главное, перестал бы Высоцкий после этого писать такие «забортовые» песни? Если да, то тогда бы он кончился как ВЫСОЦКИЙ. Ему это было надо – быть посаженым, как он сам пел, «на литую цепь почета»? Естественно, нет. Тогда зачем весь этот спектакль с письмом Демичеву? Может быть, для того, чтобы дурить власть уже не тайно, а напоказ?
Повторимся, сила Высоцкого-певца в том и заключалась, что он пребывал в статусе полузапрещенного исполнителя. Именно это, повторимся, стимулировало его талант и привлекало к нему повышенное внимание многомиллионной аудитории. И Высоцкий должен был руками и ногами держатся за свое положение, даже невзирая на то, что оно очень часто приносило ему неудобства. В конце концов эти неудобства в итоге давали ему и дополнительные дивиденды в таком деле, как завоевание новых симпатий у многомиллионной аудитории.
В итоге письмо Высоцкого к Демичеву ничего радикального в его судьбу не внесло, по сути, оставив все как есть. Бард же в отместку продолжал лягать в своих песнях «русскую партию» и ее представителей. Например, для фильма-сказки «Иван да Марья» (бард умудрялся прятать «фигу» везде, где только было возможно: начиная от военных песен и заканчивая сказочными) написал «Песню Бабы-яги», где та заявляла: «Я к русскому духу не очень строга: люблю его… сваренным в супе». А КПСС в этой же песне представала в образе… нечистой силы. И вновь повторимся: вроде бы безобидные шутки, но в контексте противостояния либералов и державников подобные вирши были сродни настоящим разрывным снарядам (в советской системе печатное слово играло важнейшую роль, не то что в сегодняшней). А нынешние высоцковеды намеренно превращают эти снаряды в хлебные мякиши: дескать, подумаешь, пошутил человек. Но шутки шуткам рознь.
Взять, к примеру, другого «шутника» – сатирика Аркадия Райкина, с которым часто сравнивают Высоцкого: мол, оба бичевали советские недостатки и пороки. Но это сравнение требует уточнения. Райкин в своих интермедиях разоблачал не систему в целом, а ее отдельных нерадивых представителей: бюрократов, чинуш, спекулянтов и т. д. Высоцкий же не замыкался на личностях, он чаще всего клеймил именно советскую систему. Причем не только в песнях: в спектакле «Жизнь Галилея» (1966) эта система представала в образе душителя всего прогрессивного, в «Гамлете» (1971) – как страна-тюрьма (либералы еще любят называть ее концлагерем). А в песнях к образу тюрьмы добавился еще один – образ сумасшедшего дома (вспомните «Письмо с Канатчиковой дачи»). Таким образом, советские люди у Высоцкого ассоциировались с обитателями психушки (в другой песне он сравнил их с манекенами, еще в одной – с обитателями чумного барака).
Если суммировать все эти примеры (а их здесь ввиду нехватки места приведена только малая часть), то становится понятно, почему определенные силы в советских верхах пытались стреножить Высоцкого, а другие, наоборот, его разнуздывали. Сам Высоцкий свое место в этой борьбе понимал весьма определенно: «Я хриплю на всю страну, чтоб доказать – я в колесе не спица». Он и не был спицей, являя собой отдельное «колесо», которое крутилось когда само по себе, а когда с помощью посторонних, которые задавали ему то направление, какое им было выгодно в зависимости от ситуации. И очень часто это было «чертово колесо», а не веселое «колесо обозрения», как до сих пор считают многие.
БЫТУЕТ мнение, что Высоцкий в своих песнях и «Богу угождал», и «чертям кланялся». Одной рукой писал песню про то, как «купола в России кроют чистым золотом, чтобы чаще Господь замечал». Другой выводил диаметрально противоположное: «Испокону мы – в зле да шепоте, под иконами в черной копоти». Как писали П.Вайль и А.Генис: «Высоцкий как-то сразу нащупал свою тему: русский человек. Кто он, и что из него сделала Советская власть… Вот он – русский на тройке, что любит быструю езду… А вот алкаш, который блюдет основной закон, мразь, нечисть. И это тоже русский. Только изгаженный и опошленный низостью советского быта. Идеологический недоумок, перешедший из «Яра» в пивную…»
Однако зададимся вопросом: почему Высоцкий разрабатывал в своих песнях лишь одну тему – русского человека? Ведь второй его половиной была еврейская. Почему же здесь он будто в рот воды набрал, не распустив удила своего искрометного таланта? Видимо, его еврейская половина еще в молодости победила русскую и сделала его одним из самых ярких обличителей русского вообще. Слушая иные его песни, ловишь себя на мысли: как же он ненавидит русского в себе («скисли душами, опрыщавели»). Бьет его беспощадно, талантливо, исступленно. Видимо, за то, что русский изменил себе и «прогнулся» под советского. Стал «совком». Но ведь и евреи тоже «прогнулись». Почему же про них ни гугу? Да потому, что восхождение Высоцкого к славе началось в начале 60-х, когда многие советские евреи уже стали «разгибаться» и проклинать недавно любимую ими Советскую власть. За что и заслужили от Высоцкого благодарность – почти полное отсутствие какой-либо критики в свой адрес в его песнях. Все удары его сатиры, сарказма и иронии должны были сполна получить русские: Сережки Фомины, Пети Ивановы, Нинки, Вани, Зины, Коли и т. д. Хоть бы один Исаак или Абрам затесался – мало, что ли, среди них примеров для бичевания? Но нет – не затесался (Мишка Шифман не в счет – он все-таки персонаж больше умилительный, чем разоблачительный).
Самое интересное, но многие русские и сами не против были лечь под этот «высоцкий бич». В противном случае вряд ли бы он стал кумиром большинства из них. Высоцкий стал выразителем большей части нового поколения жителей СССР, которое пришло на смену предыдущему – военному. То было поколение пассионариев, гордившихся своей родиной и национальностью. Это поколение вряд ли бы потерпело уничижение себя. Следующее поколение было уже иным: в большинстве своем это были омещанившиеся типы, которые готовы были плясать под чужую дудку, полагая, что «дудочники» умнее, талантливее их и, значит, могут привести их к более «светлому завтра». Они позволяли смеяться над собой, не понимая, что этот смех отнюдь не добрый, а издевательский, что с этим смехом никакого «светлого завтра» у них не будет, а будет рабство, самое сильное из тех, которое когда-либо над ними довлело. Виновата ли в этом Советская власть? Без сомнения. Виновата в том, что русская ее часть так и не смогла изобрести нечто эффективное, сделать так, чтобы люди слушали их «дудку», а не чужую. Все-таки дудочники с противной стороны (и те, кто ими управлял) оказались более талантливыми, потому и смогли повести за собой большинство людей.
КТО-ТО из читателей наверняка скажет, что автор намеренно «озлобляет» Высоцкого, представляет его в демоническом виде. Однако эта злость (или злоба) Высоцкого поражала даже его современников и коллег, которые легко разбирались в его подтекстовых виршах. На этой почве в конце 70-х появилось несколько пародий на Высоцкого, где в качестве объекта негодования фигурировала именно его злость. Так, бард Александр Дольский написал «Песню о чуде-юде», где назвал Высоцкого Разбойником-Орфеем, который «басищем громобойным, площадным в такт ревел, примерно все в до минор».
В другом случае отличились юмористы Аркадий Хайт и Геннадий Хазанов, которые выпустили спектакль «Мелочи жизни» (1978), где изобразили Высоцкого в образе злой черепахи. Вот лишь отрывок из ее арии:
Я – озлобленная черепаха!
Ненавижу людей,
Люди – хуже зверей!..
Засосало меня!
Я живу, всё кляня,
Просто белого света не вижу!
Я не вижу семью!
Я в болоте гнию,
А жена загнивает в Париже!..
Как видно из этой пародии, не только у людей из власти, но даже у коллег Высоцкого на основе его творчества создавалось о нем впечатление, как о человеке злом и клевещущем на свою страну. Отметим, что сами авторы спектакля не относились к апологетам советского строя (скорее, наоборот), но даже их возмутила позиция барда. Впрочем, вполне вероятно, что поводом к их возмущению стала... элементарная зависть, что полукровке Высоцкому дозволялось многое из того, чего другим инакомыслящим дозволено не было. И французская жена (коммунистка) поэтому была помянута не всуе, а как намек на «мохнатую лапу», а именно: как тот щит, который позволял Высоцкому безбоязненно вести себя таким образом – широко гастролировать по стране и клясть на чем свет стоит свое «болото».
На той же почве у Высоцкого возникали яростные споры и с его родителями – например, с отцом, Семёном Владимировичем. И хотя в «НТВшниках» Н.Высоцкий опроверг это, однако конфликт отца с сыном имел место быть. Например, упоминавшийся ранее П.Леонидов, так описывал события, связанные с вводом советских войск в Чехословакию в августе 68-го:
«Мы вместе с Володей орали на Семёна, его отца, моего дядю, когда советские танки подмяли Прагу. Семён, сияя глупыми синими глазами, сказал: «Верно! Надо было еще заодно и в Румынию войти!» – и мы с Вовой заорали наперебой, а Семён сделался белый – в генеральском доме были тонкие перегородки, – и начал шептать: «Тише, ради Бога, тише!» А на войне этот еврей ничего не боялся, а его родной брат, артиллерист противотанковый Алексей, вообще был героем...».
Возразим мемуаристу: быть евреем и вслух поддерживать ввод советских войск в Чехословакию в те годы было не меньшим подвигом, чем в одиночку останавливать фашистскую танковую колонну. В этом споре сына с отцом (который, кстати, освобождал эту самую Чехословакию от фашистов и был объявлен почетным гражданином города Кладно) высветилась фундаментальная проблема тех лет: спор одного поколения советских евреев (идейных) с другим (диссидентским).
Сам Владимир Высоцкий свое отношению к конфликту «отцов и детей» обозначил весьма однозначно: «Мы – сыновья своих отцов, но – блудные мы сыновья». И далее шло: «Мы не вернемся, видит бог, ни государству под крыло, ни под покров, ни на порог». Этот идейный разрыв со своими родителями в итоге приведет поколение детей-диссидентов к предательству своей Родины.
К концу 70-х в советских верхах уже сформировалась внушительная прослойка либералов, которые жили на одной волне с Высоцким (те самые люди, которые «звали его к себе, чтобы он попел им «Охоту на волков»). Но были и такие, кто считал Высоцкого не только своим идейным врагом, но и врагом системы. Например, хозяин Ленинграда Григорий Романов, с воцарением которого этот город превратился для Высоцкого в неудобный (а до этого он частенько наведывался туда с концертами). Или руководитель Белоруссии Пётр Машеров, при котором Высоцкого буквально вытурили из республики, а устроителей его концертов наказали. И это нельзя было назвать гонениями – это была вполне адекватная реакция государственно мыслящих людей из той породы, что не подпадали под гипноз либерала Высоцкого.
Итак, возвращаясь к началу нашего разговора, ответим на вопрос: ту ли правду отстаивал Высоцкий? На той ли стороне баррикад он сражался в холодной войне, которая бушевала три десятка лет назад в стране под названием СССР? Каждый на этот вопрос отвечает по-разному. Я же склоняюсь к ответу: не на той. Но именно правда Высоцкого в итоге победила в середине 80-х, когда не гонитель певца Григорий Романов взошел на кремлевский трон, а почитатель Высоцкого Михаил Горбачёв (в своих мемуарах он хвалится, что когда они с женой приезжали из родного Ставрополя в Москву, то первым делом шли на Таганку, к Высоцкому). Что было дальше – известно: страна развалилась в считаные годы под песни уже не живого, а покойного Высоцкого, поднятого на щит либерал-перестройщиками. С новой силой закрутилось то самое «чертово колесо», о котором так не любят сегодня вспоминать господа высоцковеды.
