Мальчика семи лет приводят на первую исповедь. Малыш волнуется, ещё бы, представьте себя на его месте и вспомните, кто из нас не дрожал перед первым разговором с батюшкой? Понятное дело, что маленький человечек ещё не в состоянии по-настоящему испытывать чувство покаяния, но он уже понимает, что в своей ещё совсем коротенькой жизни он что-то мог сделать не так, как этого ожидаем от него мы, люди взрослые. Готовясь к разговору с батюшкой, мальчик мог бы предположить, что тот обязательно спросит его о молитве. - Молишься ли, дружочек? Но вопрос застигает его врасплох. Он растерянно смотрит на меня, и, разводя в стороны ручонками, отвечает: - Нет. – А почему же ты не молишься, дорогой мой? – А, действительно, - недоумевает малыш, - почему? Но ответ находится быстро: - А мне некогда. – Чем же ты постоянно занят в свои семь лет? И мальчик, как существо простодушное, ничего придумывать не стал, и сказал правду: - Я играю, батюшка. – А чем же ты играешь? Исповедник укоризненно смотрит на священника-тугодума: - Своими игрушками, конечно же.
Вот точно так же, как и этот ребёнок, каждый из нас тоже играет, но только в свои игрушки. Всё, что угодно оправдывает наше духовное нерадение, и дачи, и машины, и работа, и дорога, всё, всё нам мешает. А бывает, что и взрослые тоже начинают играть в игрушки, и это так затягивает, что люди забывают и о возрасте, и о положении.
Один мой знакомый, уже совсем взрослый дядька, лет под сорок, глава большого семейства, вдруг увлёкся компьютерными играми. Высокопоставленный менеджер по продажам в одной из солидных московских фирм, он, заканчивая работу в офисе, каждый вечер спешит занять место за рулём своего мощного «туарега». И мчит по переполненным улицам столицы, обгоняя и перестраиваясь из ряда в ряд, чтобы выгадав несколько лишних минут, приехать домой пораньше и засесть за монитор домашнего компьютера.
И у него начинается совсем другая жизнь. В ней, этой второй своей жизни, он уже не торгует опостылевшими ему китайскими пылесосами, и не просиживает днями напролёт в душном кабинете, в закоулках какого-нибудь Китай-города. В ней он рыцарь, один из тех, кто вместе ещё с такими же двадцатью отчаянными сорвиголовами, бесстрашно спускается в подземелье, чтобы сразиться в честном бою со свирепым людоедом, и, отрубив его отвратительную голову, заработать дополнительные очки. Эти очки очень даже пригодятся им в завтрашней битве с ещё более свирепым и не знающим пощады противником.
Разумеется, что собраться всему отряду вместе задача не из лёгких, ведь в реале воины проживают в самых разных частях света. Но когда они вместе, то от слаженности действий каждого из них зависит успех всего дела и даже чья-то жизнь. Пускай это жизнь виртуальная, но всё же, когда побеждаешь, радость-то при этом испытываешь по-настоящему. И хочется жить дальше, идти вперёд и не сдаваться. Конечно, реальная суета с пылесосами, обязанности отца и мужа отвлекают от подвигов, но, слава Богу, ненадолго. Вот и мчит верный Туарег силами всех своих 300 лошадей по вечерним улицам Москвы, спеша доставить хозяина к новым битвам и приключениям в его второй, но уже не менее реальной жизни.
Одно смущает, в этих играх нет места Богу. Если Бог и играет, так только с малыми детьми, я это, вижу, когда вношу их в алтарь. Но Он не участвует в забавах взрослых. В мире иллюзий нет Бога, Он слишком реален.
Сегодня в нашей прагматичной жизни свидетельством успеха и реализации человека становится размер его банковского счёта и наличие неизменного джентльменского набора: квартиры, дачи и внедорожника, только душе этого мало, она умирает, если не питать её чем-то возвышенным и настоящим, хотя при его отсутствии, она временно и соглашается на суррогаты.
На днях в храме ко мне подходит представительный хорошо одетый москвич и просит покрестить его знакомую. Отвечаю: - Обязательно покрестим, только сперва, нам нужно будет с ней встретиться и пообщаться. А чтобы лишний раз не гонять человека в такую даль, пускай она заранее прочитает одно из Евангелий, ну хотя бы, самое коротенькое, от Марка.
Вижу смущение на его лице: - А без предварительной встречи, никак не обойтись? Может достаточно будет общения по телефону?
Как ему объяснить, что прежде чем крестить, необходимо донести до человека всю важность этого шага? Что после таинства она должна будет жить уже иначе, много ответственнее и внимательнее к самой себе и окружающему миру. А кроме всего прочего, ещё и мне самому, подобно любому человеку, что трудится за станком, или на стройке, больно видеть «брак» в своей работе, а крещение «в пустоту», это и есть такой брак. - Вот, вы, например, - спрашиваю его, - кем работаете? Он, было, открыл рот, чтобы ответить, а потом задумался. – Трудный вопрос, батюшка, с ходу и не ответишь. Действительно, кто я такой, чем занимаюсь, как бы это правильно назвать? А, - махнул он рукой, - проще всего сказать – менеджер, хотя по образованию я технарь.
Как много у нас появилось «менеджеров», раньше, в годы моей юности, их называли «снабженцами» или «торгашами», или ещё как-то. Но никто из нас, заканчивавших школу, не мечтал о такой карьере. Мы шли учиться на инженеров, строителей, врачей, педагогов, военных. Мы хотели строить и создавать, учить и защищать. Торговать шли единицы, и в нашей среде этого, почему-то, стыдились. У нас презирали спекулянтов и барыг, хотя охотно пользовались их услугами. Помню, как моя подружка, желая меня позлить, говорила приблизительно так: - Ну, а потом, ты, скорее всего, женишься на какой-нибудь торгашке.
Понятно, что без торговли не обойтись, но когда в стране только и делают, что торгуют, душа начинает тосковать. Нет нужды в армейских офицерах, инженерах, знающих строителях и рабочих. Не требуются, и народ идёт торговать. Но мы-то народ христианский жертвенный, нам идею подавай, нам без подвига скучно, не приучены мы с мандаринами на рынках стоять, это занятие для духовных плебеев, а мы дети своих родителей.
Вот и забываемся, кто пообразованнее – в виртуальных игрушках, кто попроще, тот в водке, а кто-то, органично совмещая одно с другим. Только чем глубже человек погружается в мир иллюзий, тем всё дальше и дальше уходит от Креста. Мы рубим сук, на котором сидим.
Конечно, пили и раньше, но если человек слишком уж этим увлекался, его отправляли в ЛТП. Сегодня, когда пьянство уже стало неизменным фоном нашего бытия, о бывших «профилакториях» остаётся только мечтать. До смешного доходит, мать приходит в милицейский участок и умоляет участкового посадить сыночка годика на три. Иначе погибнет.
Однажды пригласили меня в больницу причастить умирающего. Я хорошо его знал, он попивал понемногу, но не так, чтобы очень, и вдруг ему такое испытание. Они с сестрой после смерти матери продали её квартиру. А деньги, как и положено, поделили пополам. И такая сумма попала в руки пьющему человеку. Он пил полгода, не выходя из дома. Через три месяца, упав, сломал бедро и, не заметив этого, продолжал пить. А сейчас он лежал и умирал на больничной койке.
- Ты посмотри, батюшка, что от человека осталось, - и сестра откинула одеяло. Так выглядят узники концентрационных лагерей. Это, на самом деле, страшно. Но, что удивительно, человек, лёжа в палате, продолжал пить. Нет, уже никто не носил ему водку, он пил виртуально. Пил и курил. – Смотри, смотри, - показывает мне его сестра. Умирающий протягивает руку к несуществующей рюмке и подносит её к губам. – Ну, за всё хорошее, - произносит он тост, и опрокидывает содержимое в рот. Крякнет, крепкая, мол, и зажигает сигарету. Выкуривает в три затяжки несуществующую сигаретину и откидывается головой на подушку. Через пару минут процесс повторяется вновь, и так сутками. Время от времени он приходит в себя, узнаёт окружающих и начинает плакать: - Простите меня, Христа ради. В один из таких моментов мне и удалось его причастить.
Каюсь, не люблю алкоголиков, осуждаю этих людей. И, тем не менее, два первых имени в моём синодике, которые я поминаю на всех, без исключения, литургиях и панихидах, это имена, вобщем-то, незнакомых мне пьяницы и блудницы, отца и дочери.
Это история случилась уже много лет назад. В тот день за мной заехали в церковь и повезли на самую далёкую окраину соседнего с нами городка. Сам городок, слова-то доброго не стоит, а меня повезли ещё и на его окраины, где люди вообще живут в бараках. Всё это, конечно, очень условно, и «живут», условно, и «люди», тоже условно. Казалось, что в той грязи и нищете, если и мог кто существовать, так только горькие пропойцы.
Меня провели в маленький дощатый домик с низким-низким потолком. Посередине комнаты на столе стоял гроб, в нём лежал мужчина, ещё нестарый, но уже изрядно потрёпанный жизнью. Вокруг стояло несколько женщин, и никто не плакал, все спокойно наблюдали за тем, как я разжигаю кадило и достаю требник. Я начал отпевание, и только тогда заметил в углу рядом со шкафом, девушку, сидящую на стуле. Она сидела молча, а в её глазах набухли, и, словно застыли огромные капли слёз. Они не стекали по щекам, а наполняя глаза, и становясь всё больше и больше, подобно увеличительному стеклу делали эти глаза неправдоподобно большими. И было в них столько горя и столько отчаяния, что мне даже стало как-то непосебе.
Продолжая отпевать, я было подумал: - Вот, закончу службу и обязательно постараюсь её утешить. Могу же я проявить к человеку участие, правда? А, с другой стороны, нужны ей мои слова, да и что я ей скажу? Наверняка она человек неверующий, ещё чего не так поймёт. Представил, как это неуклюже будет выглядеть со стороны, и не стал ничего говорить. Молча всем поклонился и ушёл. Да и сколько таких трагедий на моём пути, сотни и сотни, а сколько их ещё будет. И везде люди плачут, везде вызывают к себе сочувствие, но если со всеми сопереживать, никакого сердца не хватит.
На дворе была уже поздняя осень, милицейский уазик, на котором меня возили на отпевание, с разгона преодолевал на своём пути многочисленные препятствия. Мне было даже интересно, неужели мы таки нигде и не застрянем? И тогда мой, молчавший до того попутчик, неожиданно заговорил. – Вот этот самый Юра, что вы отпевали, он отец той самой девушки, которая сидела за шкафом, её Катей зовут. Такая семья для этих мест, самая, что нинаесть обычная. Юра раньше работал здесь же в лесхозе, а как лесхоз от перестройки распался, так и он место потерял. Катька, дочка его, она та ещё штучка, много отцу крови попортила. Уже лет с четырнадцати с мужиками путалась, и даже, говорят, на большую дорогу к дальнобойщикам выходила. Хотя, здесь это так, в порядке вещей.
Но прошло время и Катька стала болеть. Не знаю, говорили, что всё это их бабка покойная. Она, понимаешь, верила, всё в церковь к вам ездила, и Катьку, когда та была ещё маленькой, с собой брала. Бабка здесь покойников обмывала, читала по ним, и всё это за так, Христа ради. Часами на коленках простаивала, за внучку свою молилась, чтобы та, значит, образумилась. Вот, видать, и вымолила. А Юрка, как без работы остался, так и начал пить по-чёрному. Он и раньше выпить не брезговал, а уж тут-то без всякого контроля, как с горки покатился.
Когда Катька заболела, местная фельдшерица ему говорит, мол, кончай пить. Бери дочку и вези её в область, проверить её надо, что-то совсем девку скрутило. Тот день не попил и поехали. В области посмотрели и сказали, что дела её плохи. Если Катьку не лечить, то болезнь может зайти далеко, а ещё, ей нужны витамины, мясо, масло. А уж, как организм маленько окрепнет, тогда станут операцию делать, без неё, мол, не обойтись, только стоит она вот столько, так что, сродники, ищите деньги.
С той поездки Юрку, словно подменили. Бросил пить, пошёл по соседям денег в долг просить. Те сомневаются: - Юрк, ну как тебе давать, ты же немедля всё спустишь, и себя и девку пропьёшь. Но народ у нас добрый, дали ему взаймы, а он накупил расхожего товара и стал торговать. И дело у него, было, пошло, воспрял духом мужик. Как копейку заработает, так и в больницу к дочке. Продуктов навезёт, фруктов. Да ещё и на операцию откладывает. А народ-то у нас знаешь какой, кто жалеет, а кто и завидует, Юрка-то ишь как деньгу зашибает, и самое главное что, не пьёт.
Время подошло к операции, а Юрка уже и денег наторговал. В назначенный день, собрался он, уже было в больницу ехать, за операцию платить, да видать с кем-то на радостях поделился, вот его утречком у платформы и встретили. Так мужика избили, что мама не горюй.
Кате операцию, понятно, делать не стали, а Юрка с того дня всё лежал пластом в своём бараке, и не мог подняться. Но потом встал-таки, и ходил, всем телом опираясь на палку. – Мне, - говорит, - разлёживаться никак нельзя, время уходит. Снова денег нашёл, но далёко уже не ездил. Мелочевки разной накупил, ну там, орешков солёных, воблы, пива в банках и по рабочим электричкам ходил, работягам предлагал. Только сил у него совсем уже не было, всё ж нутро отбито. Губы закусит, чтобы не стонать, и уже не идёт, а ползёт под рюкзаком на своей палке. Мужики в электричках Юрку знали, и даже сочувствовали, старались больше у него покупать. Как увидят, кричат: - А, Юрок, давай ползи сюда, тащи пива.
Может, он бы и сумел ещё денег наторговать, да только сам уже стал изнутри разлагаться. Однажды встал утром, и снова хотел было на свою торговлишку ехать, а рюкзак поднять не может. Потом прилёг, вроде как бы ещё силёнок набраться, но так уже больше и не вставал. Хотел, пытался, а ноги не слушаются, руками за палку хватается, подтягивается, а ноги никак. Лежит плачет, да всё твердит: - Не успел, не успел...
Болезнь у девушки приняла крайнюю форму, и её признали неоперабельной. Возможно, с самого начала она была уже обречена и врачи, просто, тянули с ответом. Может, жалели мужика, а может, денег с простака хотели поиметь, сейчас этого уже никто и не помнит. Вот и видел я на отпевании, как смотрела она глазами, полными слёз на того единственного, кому была дорога, и кто её любил так искренне, как никто больше, за всю её недолгую и непутёвую девятнадцатилетнюю жизнь.
А где-то по февралю следующего года знакомые попросили меня послужить панихиду на старом городском кладбище. Погода была хорошая, и хотя кругом лежал снег, а ветра нет и не холодно.
Помолившись, я собрал свой саквояж, и решил, оставив родственников побыть одних, немного побродить между могил. Чуть было поднялся вверх и влево от того места, где служил, и сразу же наткнулся на две могилки. На одной из них, совсем свежей, с большой фотографии на меня смотрело лицо молоденькой девушки. Я узнал её сразу, по глазам, хотя они улыбались, и в них не было даже намёка на те огромные набухшие капли слёз, что сразу увеличивали их, чуть ли не в двое. И как же мне стало больно, что не сказал я ей тогда ни одного доброго слова.
Через несколько лет уже у нас в посёлке одна молодая мать станет искать огромную по тем временам сумму денег на то, чтобы спасти своего ребёнка. Исход был почти предрешён, но оставалась маленькая надежда, и она не сдавалась. Средства собирали, чуть ли не всем районом, а их ближайший родственник, один из самых богатых у нас людей, не дал ни копейки. Наверно он думал, зачем такие деньги кидать на ветер, всё одно дитя погибнет. И, ведь, как в воду глядел. Действительно, не смотря на все старания врачей, девочка умерла, а денежки он свои сохранил. И осудить бы человека, но за что? Если у него уже сложилась собственная система ценностей, и в этой системе жизнь родного человека не является приоритетной.
А я часто Юру вспоминаю. Вот как, бывает, жизнь поворачивает, вроде, горький пьяница, пустой ненужный никому человек, а ушёл, и земля осиротела.
Недавно снова побывал в тех местах. Стал, было у людей про Юру расспрашивать, а его никто толком не помнит. А богатый человек живёт и хорошо живёт. Я иногда его встречаю, и тогда немедленно вспоминаю Юру. Их истории и судьбы в моём сознании слились воедино, да так, что порой, честное слово, начинаю их путать, кто же из них двоих уже действительно умер, а кто жив, и продолжает жить.
Священник Александр Дьяченко
[l] 
